Круглов А.С.

Я всяким был, но избранное мною,

живет во мне с начального шажка:

любовью, ненавистью, верою, виною -

всем, чем душа так трепетно тяжка,

неотвратимо, будто в осень дождь, пролился

сереброструйною строкою на страницы,

чтобы потомство, дальше уходя,

взяло хотя б глоточек этою дождя

с собою в путь... Взяло, как многое другое -

Необходимое и дорогое...

Родился Александр Сергеевич Круглов в 1946 году во Владимирской области, на Хмелевце — небольшом, в двадцать пять домов, поселке, на берегу маленькой, недостаточно полноводной по веснам речушке, вдоль которой из года в год цвела белоснежная хмельная черемуха, и рос самый натуральный черемухово-дурманный хмель. В 1969 году закончил Владимирский политехнический институт, сам выбрал Вятские Поляны — эту районную столицу, которая своим промышленно-деревенским ландшафтом была мне ближе не только по духу, но и по расстоянию до материнского дома: семнадцать часов езды по железной дороге, да ещё десять километров проселочного пути, которые в счет уже не шли... Кроме небольших по объему стихотворений в разные годы писались и поэмы: «Горькая любовь», «Поэма о друге», «Поэма без иллюзий». Последнюю читал Евгений Евтушенко и дал на нее положительный отзыв.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

О стихах вообще: «Чужие больше, чем свои, люблю стихи и тем свободен...»  -сказал поэт Евтушенко, и я присоединяюсь к этому.

«Серебряные росы», 2002 г.

* * *

Обыденность - ты боль моя и зло,

Ты самая жестокая жестокость,

Когда захлёснутый твоим слепым потоком,

Теряю я поэзии весло.

И день уже в бесстрастности - тяжёл,

Как ночь в своей угрюмости - бесстрастна,

И к миру я единственно причастен

Лишь тем, что не навек в него пришёл.

Но жизнь умна. Умна, хотя бы в том,

Что всё же в мире этом горьком и весёлом -

Как самая недремлющая Совесть -

Поэзия владычествует в нём.

* * *

Я проснулся сегодня не зря,

Ой, не зря, хоть и мягко постелено:

В первую ночь ноября

Первым снегом зима заметелила.

Снова сделала так, чтобы - вдруг! -

Чтобы люди опять не увидели,

Как она, будто птица из рук,

Выпадает из Божьей обители.

И на сердце светлее в ночи,

И прозрачнее враз и хрустальнее,

И вышептывается: «Начни

Мыслить чище и исповедальне.

На не белое - белым пади,

Влей в унылость веселье душевное

И, стремясь к совершенству в груди,

Соверши что-нибудь совершенное ...

Свыше выпроси поводыря

Для Отчизны, хлебнувшей сверхвсякого.

В эту ночь я проснулся не зря:

Ликовала душа, но и плакала

 

ВОЗЛЕ ДОМА ШПАГИНА

Над церковным искрящимся

куполом-

высь небесная и облака,

в постоянстве своем неподкупные,

приплывающие издалека.

Мы — другие, и каждою веткою

садик жалуется: «Не могу...

До чего же вы гости тут редкие,

в этом домике на берегу...»

То гераневая, то лимонная

На закате речная гладь-..

Разрешите, Георгий Семенович,

там, где жили Вы, чуть постоять.

Подышать, поостыть и покаяться:

в суматошливом беге недель

научились мы больше отчаиваться,

больше мифов плодить, чем дел.

Вы — от Бога конструктор и

крестною

шли дорогою неспроста:

эта вот поднебесно-окрестная

заставляла творить красота.

«Защити!» — умоляла протяжною

песней чьею-то на берегу, —

пусть протяжною, но не продажною

ни за славу, и ни за деньгу.

«Защити...» - говорили дочерними

голосами и слышала мать,

и за ними порою вечернею

выходила Вас тоже встречать.

Деревянная видела улица:

Вы - усталый и все же - живой,

если даже какой-нибудь курице

ухитрялись кивнуть головой.

Улыбались, шутили и-..маялись:

будто это по Вашей вине

скорострельные фрицевы

«Шмайсеры»

верховодили там - на войне.

Верховодили... Правили оргии...

и не ведали - ох враги. -

о Семенове сыне... Георгии,

что чуть позже им вправит мозги.

Вправит... Вправит во времечко оное

тем, которых не изменить...

Вы позвольте, Георгий Семенович,

к Вашим стенам главу приклонить.

Призатихнуть, послушать далекое,

судьбоносное: «Быть иль не быть? -

и как женщину зеленоокую

в жизни собственной - не позабыть.

Не забыть: выбить золотом -

платиной,

и прочитывать не дыша:

«Сколько б ни было крови

заплачено,

было больше бы - без ППШа».

Умолкаю - стыдливо, заброшенно-..

Мысли - скученное воронье:

сколько пролито нынешней

кровушки

под имперское чье-то вранье

О, империя, выгодой занятых –

под действительно дьявольский

туш

бессердечно-безмозгло- беспамятных

на чужое несчастье чинуш!...

Память - это опыт и знания,

вынесенные из космической тьмы,

это - фундамент здания,

на вершине которого - мы.

Беспамятство - неполноценность,

умственный идиотизм..

-Какая-то жуткая сцена,

на коей играет трагизм...

НО и все- таки, все-таки, все-таки -

Память, вытащи нас и взвей!..

Всеми взятыми завтра высотами

мы обязаны будем и ей...

Всем, что в стольком страдании

пройдено

к правде, к совести, наконец, -

подними его знаменем, Родина,

очищенья терновый венец...

И молитвенно, и некупленно

просят, - разве не слышно пока?-

над церковным искрящимся куполом

высь небесная и облака.

Просит Память... у домика Шпагина

на исходе апрельского дня

то ли шпорою, то ли шпагою

то ли колоколом чуть звеня...